Отец коротко ответил:

«Поздравляем с президентством! Будь справедлива!»

Вечером от факела девочки-солнца зажгли костры по всему Артеку. На костровой площади Лесной и Полевой дружины искры пламени улетали так высоко, что казалось — там, над кипарисами, они не исчезают, а превращаются в звезды.

Надя смотрела сквозь очки на пламя и отдыхала, слушая песню о барабанщике.

— А ты почему не поешь, чаби-чараби? — спросил быстроглазый мальчишка из Баку, которого звали не Алик Тофиев, а Тофик Алиев.

— Чаби-чараби? А что это такое? — поинтересовалась Надя. — Как переводятся эти слова?

— Никак. Просто веселые слова. Чаби-чараби прислал вам привет. У чаби-чараби родственников нет. Хочешь подарю насовсем? Ты будешь говорить мою поговорку, а я буду молчать, как рыба.

— Нет, я не могу принять такой дорогой подарок, — улыбнулась Надя.

— Почему не хочешь? «Чаби-чараби» — хорошая поговорка. Сам придумал.

— У меня нет хорошей поговорки взамен.

— Не надо взамен. Бери без замена. Эх, не хочешь, чаби-чараби. Пропадает зря щедрость большого сердца.

Тофика Алиева Марат Антонович тоже, пригласил а пресс-центр, и он успел уже к открытию слета сочинить стихотворение про Гагарина.

— Слушай, — наклонился он к девочке, заглядывая в глаза сквозь играющие на стеклах очков красноватые блики. — Ты любишь стихи?

— Люблю.

— Хочешь, я тебе буду сочинять каждый день по два стихотворения, как для газеты пресс-центра?

— Хочу.

— Тогда бежим к морю смотреть волны при луне. Там знаешь какие сейчас волны, чаби-чараби. Мы вернемся к четвертому куплету.

Надя засмеялась. В песне о барабанщике не было четвертого куплета.